У Сциллы тысяча глаз, и ни в одну пару нельзя взглянуть, ибо она открывает их, когда ты закрываешь свои. У нее восемь крыльев, одни два слышишь когда хлопает дверь, другие - когда ветер бьет окном о раму, третьи так велики, что, разворачиваясь в ночном небе, они подменяют звезды другими, чужими, в которых не узнать ни одного созвездия, а четвертые крошечные, и скребутся за потолком в полной тишине. Ее дыханье появляется в дверях сна, когда она знает, что ты не сможешь вспомнить его утром, и она успевает нашептать тебе несколько слов, тех самых, от которых грезятся пустые комнаты и мертвые возлюбленные. Она прячет свое сердце прямо за твоим, и ты узнаешь это, когда грудь болезненно тяжелеет, когда в своем пульсе узнаешь ее, на долю доли секунды отстающий. И молчание ее, горькое на вкус, набухает под основанием языка, когда она хочет, чтобы его услышали.

Крест вырос на моей кровати.

Одна вечность кончилась, и началась другая, укушенная в шею первой, вечность в красных кровяных тельцах, и животное выходит на солнце, едва удерживаясь на ногах, со взглядом мутным от истончившейся лимфы, у которого на роду написано не успевать вовремя, спеша в золотистый мир, пронизанный сверкающей жизнью, вновь увидело только серые руины под бесцветным небом, а за ним - ночь, готовая спрятать под своими крыльями, где любое тепло холодно, любое движение - фотография, где любой крик - запись на пластинке. И животное вдохнуло, не справившись с силой и тяжестью великанов, поднялось к небу и упало на него, возведя глаза-луны к своему новому небосклону и новым звездам - огням города, встретилось с ними взглядами, отделенное от них второй вечностью так же, как первая отделяла их от него.

Еще недолго. Еще шаг.
Огонь сжег свет, и сам затих.
Сюда придут потом, но увидят лишь траву,
И листья, и свет солнца, свет луны, журчание воды,
Трепетание стрекоз, и всё под маятником ветра.
В корни впитаются и навсегда исчезнут голоса те, лица.
И время будет зеркала завесить.
Жечь свечи.
Но пока...
Завязаны глаза.